Письменный перевод c японского на суахили

В издательстве АСТ вышел роман «Благородный детектив из Токио» японской писательницы Идзуми Аидзава в переводе Валентины Барсуковой. Для неё это первая опубликованная книга и важный этап профессионального становления. Валентина — студентка магистратуры МГЛУ по направлению «Художественный перевод, литературные традиции и креативное письмо». 

В интервью Городам Переводов Валентина рассказывает о работе над текстом, особенностях перевода с японского языка, сложностях передачи культурных реалий и своем профессиональном опыте.

Валентина, поздравляем с первой опубликованной книгой! Как Вы впервые познакомились с книгой Идзуми Аидзава «Благородный детектив из Токио» и почему решили взяться за его перевод?

Благодарю за поздравления. И, пожалуй, начну с самого начала. С детства я мечтала стать переводчиком (правда, скорее видеоигр, нежели книг, но тоже ничего), поэтому отправилась получать образование как востоковед, надеясь в будущем углубить свою экспертизу именно в области перевода. Закончив бакалавриат в Новосибирском Государственном Университете по профилю «Востоковед японист-филолог», я думала, что дальше возьму курсы профессиональной переподготовки. Но тогда же летом мне попалась на глаза информация о наборе в магистратуру Московского Государственного Лингвистического Университета по программе «Художественный перевод, литературные традиции, креативное письмо». Прочитав программу, я поняла, что это как раз то, что мне нужно. 

Спустя некоторое время обучения, я в телеграм-канале нашего факультета наткнулась на объявление о поиске начинающих переводчиков с восточных языков, в том числе японского. Так вышла на редактора, которая и предложила мне заняться переводом этой трилогии. Ознакомившись с первой книгой, я поняла, что это достаточно удобный формат для первого опыта в работе: главы-«рецепты» хоть и сплетаются в единый сюжет, при этом весьма камерны. Кроме того, в книге присутствует, скажем так, дух аниме, благодаря чему она меня тоже привлекла. Хоть я и смотрю сейчас аниме в гораздо меньшей степени, чем раньше, некоторые ностальгические чувства у меня проснулись.

В чём, на Ваш взгляд, особенность языка этого произведения с точки зрения переводчика? 

Работа над этим текстом стала для меня уникальным вызовом и огромным профессиональным удовольствием. Язык романа представляет собой сложную, многогранную конструкцию, в которой сплелись сразу несколько лексических и стилистических пластов, и каждый из них требовал особого подхода. Прежде всего, это, конечно, кулинарная лексика, которая в данном случае выступает сюжетообразующим элементом. Концепция «チョイ足し» (тёи-таси) — добавления маленького штриха, превращающего обычную еду в нечто особенное, — стала центральной метафорой всей книги. Собственно, я и остановилась на варианте «маленький штрих», посчитав, что он наиболее точно передает суть легкого, почти волшебного вмешательства в рецепт, без которого блюдо остается пресным. 

Кроме того, необходимо было позволить всем героям звучать настолько по-разному, чтобы и без авторских ремарок было понятно, кто говорит. Во-первых, изысканная, порой даже витиеватая речь дворецкого Риндзо, которая в русском языке потребовала использования более книжной, правильной лексики и сложных синтаксических конструкций, чтобы передать ощущение высокого социального статуса и воспитания. Во-вторых, дерзкая, порой даже граничащая с грубостью, но при этом все еще изящная манера Рихито, который даже со старшими не считает необходимостью общаться на «вы». И в-третьих, это живой, эмоциональный и даже немного просторечный язык Итики, девушки из простой семьи. В ее речи я позволяла себе использовать более разговорные обороты, чтобы подчеркнуть ее происхождение и непосредственность. Но самой большой трудностью и одновременно «фишкой» персонажа стала ее патологическая неспособность врать, из-за которой любая ложь вызывает мощный приступ чихания. Нужно было последовательно и естественно вписать это в русский текст, превратив японское «はっくしょん» (хаккусён!) в узнаваемое и комичное «Апчхи!», чтобы эта особенность Итики стала такой же органичной частью ее образа и для русского читателя.

Были ли в книге слова или понятия, которым очень трудно было найти русский эквивалент? Насколько активно Вы использовали глоссарий во время работы над переводом?

Наибольшую сложность вызвали понятия, которые либо вообще отсутствуют в русской культуре, либо требуют развернутого контекста для правильного понимания. Яркий пример — блюдо «茶漬け» (тядзукэ). В тексте Итика готовит его с целой «стеной» из нори, и мне нужно было не просто назвать его «рис с чаем», а передать всю гастрономическую и эстетическую суть. В итоге я использовала транслитерацию «тядзукэ», сопроводив ее кратким пояснением при первом появлении, чтобы читатель и запомнил название, и представил себе это теплое, уютное блюдо. К слову, благодаря тому, что Рихито в силу своего аристократического образа жизни ел не так уж много «простых» японских блюд, Итика почти каждый раз достаточно подробно поясняет ему состав. Эта особенность позволяет не делать сноски на каждое непонятное слово (что заметно нарушало бы ритм), а органично вписывать пояснения в повествование.

Другой пример — «七味唐辛子» (ситими тогараси). Возможно, сейчас я бы оставила транслитерацию, так как по такому названию эта приправа в целом ищется в интернете, и читатель может с легкостью узнать о ней побольше при желании. Но на момент перевода книги я решила пойти по пути объяснения на месте, поэтому в тексте закрепился вариант «Смесь "Семь пряностей"», который сразу дает представление о составе и функции приправы. 

Для специфического ингредиента «塩辛» (сиокара) я применила комбинированный подход — «соленые кальмары сиокара», чтобы, с одной стороны, объяснить продукт, а с другой — сохранить японский колорит. 

Что касается глоссария, он был моим незаменимым инструментом. Я заносила в него не только перевод термина, но и контекст его употребления, чтобы на всем протяжении романа «тядзукэ» не превратился случайно в «суп с рисом», а «соленые кальмары сиокара» сохраняли свое название и связанные с ним вкусовые ассоциации. Глоссарий стал гарантом терминологического единообразия текста.

Что было самым сложным и самым интересным при переводе?

Если не повторяться (потому что передача «аппетитной» атмосферы и постановка голосов героев, пожалуй, и были самыми тяжелыми задачами перевода), то еще сложным моментом для меня была передача витиеватой системы социальных отношений и иерархии, которая в японском языке выражается через грамматику и специальную лексику. Передать на русском разницу между тем, как подчеркнуто вежливо, но с холодком обращается к Рихито его сводный брат Такуми, и тем, с какой грубоватой прямотой с ним же говорит старик Иттэцу, — задача, требующая огромного внимания к деталям. Приходилось искать лексические и стилистические эквиваленты, чтобы читатель почувствовал эту разницу в статусе, возрасте и степени близости персонажей. 

А еще было невероятно увлекательно вместе с Рихито распутывать детективные загадки, видя, как из, казалось бы, незначительных деталей — узел на веревке, пристрастие художника к зеленому цвету, забытая книга с признанием — складывается цельная картина. Осознавать, что твой перевод помогает читателю пройти этот же путь открытий, — это и есть главная магия и главная награда в работе над этой книгой.

Сейчас Вы работаете над новым переводом. Раскроете нам секрет, чего нам ждать в Вашем переводе еще?

В данный момент я пытаюсь не погибнуть под гнетом магистерской ВКР. :D

А если серьезно, то сейчас в работе находится вторая часть трилогии «Детектива». Так что прошу активно поддержать первую часть. Близится конец весны, и это самое подходящее время погрузиться в любопытные рецепты Итики и загадки Рихито, ведь первая часть как раз стартует в мае.

Кроме того, предположительно в июне выйдет детектив «Что ты делал в тот день» (куда более серьезное произведение, затрагивающее тему «идеальной матери и жены») и когда-то немного позже — фэнтезийное приключение «Мой кот — ёкай» (тоже забавная вещь, по духу ближе к янг-эдалту). Единственное, я не уверена, что при публикации эти книги будут называться именно так, даю рабочие названия.  

Telegram-канал Валентины

Кенийский бегун на длинные дистанции Эванс Чебет дал интервью журналистами Нью-Йорка и Бостона на языке, на котором чувствовал себя наиболее комфортно, – суахили. Однако журналисты, привыкшие, что в основном беседа идёт на английском языке, перевели ответы Чебета не совсем корректно, что вызвало общественный резонанс.

Суахили (или кисуахили) – самый распространённый язык в Кении. Выбор именно этого языка вместо английского вызвал волну одобрения от африканцев, которые писали в Интернете слова гордости за свой родной язык. Поэтому теперь все больше спортсменов выбирают давать интервью не на международном, а на родном языке. Переводчики интервью, свою очередь, очень заинтересованы в улучшении предоставляемых ими услуг.